Неточные совпадения
Какие б чувства ни таились
Тогда во мне — теперь их нет:
Они прошли иль изменились…
Мир вам, тревоги прошлых лет!
В ту пору мне казались нужны
Пустыни, волн края жемчужны,
И
моря шум, и груды скал,
И гордой девы идеал,
И безыменные страданья…
Другие дни, другие сны;
Смирились вы, моей весны
Высокопарные мечтанья,
И в поэтический бокал
Воды я много подмешал.
Но уж дробит каменья молот,
И скоро звонкой мостовой
Покроется спасенный город,
Как будто кованой броней.
Однако в сей Одессе влажной
Еще есть недостаток важный;
Чего б вы думали? —
воды.
Потребны тяжкие труды…
Что ж? это небольшое горе,
Особенно, когда вино
Без пошлины привезено.
Но солнце южное, но
море…
Чего ж вам более, друзья?
Благословенные края!
— Видишь, я прав, — сказал опять слепой, ударив в ладоши, — Янко не боится ни
моря, ни ветров, ни тумана, ни береговых сторожей; прислушайся-ка: это не
вода плещет, меня не обманешь, — это его длинные весла.
Ну, словом, делая путём моим добро,
Не приключа нигде ни бед, ни горя,
Вода моя до самого бы
моряТак докатилася чиста, как серебро».
Вот, некогда, на берегу морском,
При стаде он своём
В день ясный сидя
И видя,
Что на
Море едва колышется
вода(Так
Море присмирело),
И плавно с пристани бегут по ней суда:
«Мой друг!» сказал: «опять ты денег захотело,
Но ежели моих — пустое дело!
Пора,
Пора тебе за ум хватиться!»
А Мельник говорит: «Далёко до беды,
Не
море надо мне
воды,
И ею мельница по весь мой век богата».
Да и зачем оно, это дикое и грандиозное?
Море, например? Бог с ним! Оно наводит только грусть на человека: глядя на него, хочется плакать. Сердце смущается робостью перед необозримой пеленой
вод, и не на чем отдохнуть взгляду, измученному однообразием бесконечной картины.
В слоях находил иногда остатки животных, в
морях живущих, находил остатки растений и заключать мог, что слоистое расположение земли начало свое имеет в наплавном положении
вод и что
воды, переселяяся из одного края земного шара к другому, давали земле тот вид, какой она в недрах своих представляет.
Старался его уговорить, чтоб возвратился в Петербург, старался ему доказать, что малые и частные неустройства в обществе связи его не разрушат, как дробинка, падая в пространство
моря, не может возмутить поверхности
воды.
Но эти неприятные известия потонули в том
море добродушия и веселости, которые всегда были в нем и особенно усилились Карлсбадскими
водами.
Вода из
моря поднимается туманом; туман поднимается выше, и из тумана делаются тучи. Тучи гонит ветром и разносит по земле. Из туч
вода падает на землю. С земли стекает в болота и ручьи. Из ручьев течет в реки; из рек в
море. Из
моря опять
вода поднимается в тучи, и тучи разносятся по земле…
Из родников, ключей и болот
вода течет в ручьи, из ручьев в речки, из речек в большие реки, а из больших рек течет в
моря. С других сторон в
моря текут другие реки, и все реки текут в
моря с тех пор, как мир сотворен. Куда девается
вода из
моря? Отчего она не течет через край?
— Неохота угодить тебе, Василь Васильич, — равнодушно ответил казак, швырнул опустошенную половину арбуза в
море, сполз к
воде, наклонился, зачерпнул горстями и вытер бородатое лицо свое
водою, точно скатертью.
—
Море вовсе не такое, как я думала, — говорила она матери. — Это просто большая, жидкая скука. Горы — каменная скука, ограниченная небом. Ночами воображаешь, что горы ползут на дома и хотят столкнуть их в
воду, а
море уже готово схватить дома…
— Что красивого в массе
воды, бесплодно текущей на расстоянии шести десятков верст из озера в
море? Но признается, что Нева — красавица, тогда как я вижу ее скучной. Это дает мне право думать, что ее именуют красивой для прикрытия скуки.
Лонгрен провел ночь в
море; он не спал, не ловил, а шел под парусом без определенного направления, слушая плеск
воды, смотря в тьму, обветриваясь и думая.
— Благодарю, — сказал Грэй, вздохнув, как развязанный. — Мне именно недоставало звуков вашего простого, умного голоса. Это как холодная
вода. Пантен, сообщите людям, что сегодня мы поднимаем якорь и переходим в устья Лилианы, миль десять отсюда. Ее течение перебито сплошными мелями. Проникнуть в устье можно лишь с
моря. Придите за картой. Лоцмана не брать. Пока все… Да, выгодный фрахт мне нужен как прошлогодний снег. Можете передать это маклеру. Я отправляюсь в город, где пробуду до вечера.
Тем временем
море, обведенное по горизонту золотой нитью, еще спало; лишь под обрывом, в лужах береговых ям, вздымалась и опадала
вода.
Как ни привыкнешь к
морю, а всякий раз, как надо сниматься с якоря, переживаешь минуту скуки: недели, иногда месяцы под парусами — не удовольствие, а необходимое зло. В продолжительном плавании и сны перестают сниться береговые. То снится, что лежишь на окне каюты, на аршин от кипучей бездны, и любуешься узорами пены, а другой бок судна поднялся сажени на три от
воды; то видишь в тумане какой-нибудь новый остров, хочется туда, да рифы мешают…
Помню я этого Терентьева, худощавого, рябого, лихого боцмана, всегда с свистком на груди и с линьком или лопарем в руках. Это тот самый, о котором я упоминал в начале путешествия и который угощал моего Фаддеева то линьком, то лопарем по спине, когда этот последний, радея мне (без моей просьбы, а всегда сюрпризом), таскал украдкой пресную
воду на умыванье, сверх положенного количества, из систерн во время плавания в Немецком
море.
«Поверьте, — продолжал он, — что если б я среди
моря умирал от жажды, я бы отдал вам последний стакан: вы верите этому?» — «Да», — уже нерешительно отвечал я, начиная подозревать, что не получу
воды.
Лодки эти превосходны в морском отношении: на них одна длинная мачта с длинным парусом. Борты лодки, при боковом ветре, идут наравне с линией
воды, и нос зарывается в волнах, но лодка держится, как утка; китаец лежит и беззаботно смотрит вокруг. На этих больших лодках рыбаки выходят в
море, делая значительные переходы. От Шанхая они ходят в Ниппо, с товарами и пассажирами, а это составляет, кажется, сто сорок морских миль, то есть около двухсот пятидесяти верст.
Вчера, 28-го, когда я только было собрался уснуть после обеда, мне предложили кататься на шлюпке в
море. Мы этим нет-нет да и напомним японцам, что
вода принадлежит всем и что мешать в этом они не могут, и таким образом мы удерживаем это право за европейцами. Наши давно дразнят японцев, катаясь на шлюпках.
Я постоял у шпиля, посмотрел, как
море вдруг скроется из глаз совсем под фрегат и перед вами палуба стоит стоймя, то вдруг скроется палуба и вместо нее очутится стена
воды, которая так и лезет на вас.
Один смотрит, подняв брови, как матросы, купаясь, один за другим бросаются с русленей прямо в
море и на несколько мгновений исчезают в
воде; другой присел над люком и не сводит глаз с того, что делается в кают-компании; третий, сидя на стуле, уставил глаза в пушку и не может от старости свести губ.
Вследствие колебания морского дна у берегов Японии в бухту Симодо влился громадный вал, который коснулся берега и отхлынул, но не успел уйти из бухты, как навстречу ему, с
моря, хлынул другой вал, громаднее. Они столкнулись, и не вместившаяся в бухте
вода пришла в круговоротное движение и начала полоскать всю бухту, хлынув на берега, вплоть до тех высот, куда спасались люди из Симодо.
По изустным рассказам свидетелей, поразительнее всего казалось переменное возвышение и понижение берега: он то приходил вровень с фрегатом, то вдруг возвышался саженей на шесть вверх. Нельзя было решить, стоя на палубе, поднимается ли
вода, или опускается самое дно
моря? Вращением
воды кидало фрегат из стороны в сторону, прижимая на какую-нибудь сажень к скалистой стене острова, около которого он стоял, и грозя раздробить, как орех, и отбрасывая опять на середину бухты.
Она осветила кроме
моря еще озеро
воды на палубе, толпу народа, тянувшего какую-то снасть, да протянутые леера, чтоб держаться в качку. Я шагал в
воде через веревки, сквозь толпу; добрался кое-как до дверей своей каюты и там, ухватясь за кнехт, чтоб не бросило куда-нибудь в угол, пожалуй на пушку, остановился посмотреть хваленый шторм. Молния как молния, только без грома, или его за ветром не слыхать. Луны не было.
По деревьям, по дороге и по
воде заиграл ветерок, подувший с
моря, но так мягко, нежно, осторожно, как разве только мать дует в лицо спящему ребенку, чтоб согнать докучливую муху.
Штиль, погода прекрасная: ясно и тепло; мы лавируем под берегом. Наши на Гото пеленгуют берега. Вдали видны японские лодки; на берегах никакой растительности. Множество красной икры, точно толченый кирпич, пятнами покрывает в разных местах
море. Икра эта сияет по ночам нестерпимым фосфорическим блеском. Вчера свет так был силен, что из-под судна как будто вырывалось пламя; даже на парусах отражалось зарево; сзади кормы стелется широкая огненная улица; кругом темно; невстревоженная
вода не светится.
Шлюпки не пристают здесь, а выскакивают с бурунами на берег, в кучу мелкого щебня. Гребцы, засучив панталоны, идут в
воду и тащат шлюпку до сухого места, а потом вынимают и пассажиров. Мы почти бегом бросились на берег по площади, к ряду домов и к бульвару, который упирается в
море.
А между тем наступал опять вечер с нитями огней по холмам, с отражением холмов в
воде, с фосфорическим блеском
моря, с треском кузнечиков и криком гребцов «Оссильян, оссильян!» Но это уж мало заняло нас: мы привыкли, ознакомились с местностью, и оттого шканцы и ют тотчас опустели, как только буфетчики, Янцен и Витул, зазвенели стаканами, а вестовые, с фуражками в руках, подходили то к одному, то к другому с приглашением «Чай кушать».
Мы углубились уже далеко в залив, а дым от выстрелов все еще ленивым узором крался по
воде, направляясь тихонько к
морю.
Вода не шелохнется, воздух покоен, а в
море, за мысами, свирепствует ветер.
Издали казалось, что из
воды вырывались клубы густого белого дыма; а кругом синее-пресинее
море, в которое с рифов потоками катился жемчуг да изумруды.
Жар несносный; движения никакого, ни в воздухе, ни на
море.
Море — как зеркало, как ртуть: ни малейшей ряби. Вид пролива и обоих берегов поразителен под лучами утреннего солнца. Какие мягкие, нежащие глаз цвета небес и
воды! Как ослепительно ярко блещет солнце и разнообразно играет лучами в
воде! В ином месте пучина кипит золотом, там как будто горит масса раскаленных угольев: нельзя смотреть; а подальше, кругом до горизонта, распростерлась лазурная гладь. Глаз глубоко проникает в прозрачные
воды.
Над землей поднимается пар только там, где есть
вода, — над ручьями, над болотами, над прудами и реками, больше всего над
морем. Если бы ветру не было, пары не ходили бы, а собирались бы в тучи над
водой и падали бы опять там, где поднялись. Над ручьем, над болотом, над рекой, над
морем был бы дождь, а на земле, на полях и лесах дождя бы не было. Ветер разносит тучи и поливает землю. Если бы ветра не было, то где
вода, там бы было больше
воды, а земля вся бы пересохла.
На корабле с нами было два мальчика. Мальчики первые попрыгали в
воду, но им тесно было в парусе, они вздумали плавать наперегонки в открытом
море.
Вазуза весной раньше ломает лед и проходит, а Волга позднее. Но когда обе реки сходятся, в Волге уже 30 саженей ширины, а Вазуза еще узкая и маленькая речка. Волга проходит через всю Россию на три тысячи сто шестьдесят верст и впадает в Хвалынское (Каспийское)
море. И ширины в ней в полую
воду бывает до двенадцати верст.
Один человек ехал на лодке и уронил драгоценный жемчуг в
море. Человек вернулся к берегу, взял ведро и стал черпать
воду и выливать на землю. Он черпал и выливал три дня без устали.
Едва увидел он массу
воды, как в голове его уже утвердилась мысль, что у него будет свое собственное
море.
Кроме вин, которых истреблялось
море, особенно шампанского, Купеческий клуб славился один на всю Москву квасами и фруктовыми
водами, секрет приготовления которых знал только один многолетний эконом клуба — Николай Агафоныч.
Мы попали на Тютихе в то время, когда кета шла из
моря в реки метать икру. Представьте себе тысячи тысяч рыб от 3,3 до 5 кг весом, наводняющих реку и стремящихся вверх, к порогам. Какая-то неудержимая сила заставляет их идти против
воды и преодолевать препятствия.
Несомненно, и тут мы имеем дело со старой лагуной, процесс осыхания которой далеко еще не закончен. Всему виной торфяники, прикрывшие ее сверху и образовавшие болото. Около
моря сохранилась еще открытая
вода. Это озеро Благодати (44° 56'47'' с. ш. и 136° 24'20'' в. д. от Гринвича). Вероятно, тут было самое глубокое место бухты.
Раздетые до пояса и в штанах, засученных по колено, китайцы осторожно двигались в
воде и что-то высматривали на дне
моря.
Пока земля прикрыта дерном, она может еще сопротивляться
воде, но как только цельность дернового слоя нарушена, начинается размывание. Быстро идущая
вода уносит с собой легкие частицы земли, оставляя на месте только щебень. От ила, который вместе с пресной
водой выносится реками,
море около берегов, полосой в несколько километров, из темно-зеленого становится грязно-желтым.
Если смотреть на долину со стороны
моря, то она кажется очень короткой. Когда-то это был глубокий морской залив, и устье Аохобе находилось там, где суживается долина. Шаг за шагом отходило
море и уступало место суше. Но самое интересное в долине — это сама река. В 5 км от
моря она иссякает и течет под камнями. Только во время дождей
вода выступает на дневную поверхность и тогда идет очень стремительно.
Около полудня мы с Дерсу дошли до озера. Грозный вид имело теперь пресное
море.
Вода в нем кипела, как в котле. После долгого пути по травяным болотам вид свободной водяной стихии доставлял большое удовольствие. Я сел на песок и стал глядеть в
воду. Что-то особенно привлекательное есть в прибое. Можно целыми часами смотреть, как бьется
вода о берег.
Вода в протоках кое-где начала замерзать. Вмерзшая в лед рыба должна остаться здесь на всю зиму. Весной, как только солнышко пригреет землю, она вместе со льдом будет вынесена в
море, и там уничтожением ее займутся уже морские животные.
На другой день сразу было 3 грозы. Я заметил, что по мере приближения к
морю грозы затихали. Над
водой вспышки молнии происходили только в верхних слоях атмосферы, между облаками. Как и надо было ожидать, последний ливень перешел в мелкий дождь, который продолжался всю ночь и следующие 2 суток без перерыва.